А. Хабаров

РАЗГОВОР СУГРОБОВА С ЯНВАРЦЕВЫМ
I
Январцев, друг, хоть ты и не еврей,
А топчешься на русском перекрестке.
Ты не устал от этих январей,
роняющих рождественские блестки?
От сладкой предпасхальной немоты,
Стояния с зажженными свечами?
От встреч нежданных с возгласами «Ты!»,
От столкновений с чуждыми плечами?
От этой восхитительной страны,
Где благовест тревожнее набата,
Где речь об объявлении войны
Из доходяги делает солдата?
Ты не устал от этих пустырей,
Что поросли быльём дикорастущим,
И вовсе не дождутся косарей
Ни в этом веке, ни в ином, грядущем?

II
Я не устал. Мой век отмерен вширь
Простором мысли и восторгом веры.
Сажèнью измеряется пустырь,
Но не нужны просторам землемеры.
Владею всем, что выдал мне Господь:
Землей и синевой небесной тверди,
И той водой, что превращает плоть
В творение, не знающее смерти.
Мой перекресток – это просто крест,
Тебе его не видно из трясины,
Но я-то каждой ночью слышу треск
Костей своих и крестной древесины.
Прислушайся, Сугробов! Жизнь проста,
Нет ничего, что жизни этой проще:
Любое утро – снятие с креста,
И всякий сон – как в Гефсиманской роще.
Тебе, Сугробов, выдано сполна
Любви и силы, гнева и отваги;
Ты честен, как священная война,
И милостив, как царские бумаги,
Но, к сожаленью, вовсе не поэт
И даже не пловец в подлунном море,
И крыльев у тебя, Сугробов, нет,
Чтобы летать в сияющем просторе.
Попробуй жить обычным рыбаком,
Тащи в лодью свой невод загребущий.
Глядишь, и позовет тебя кивком
По берегу задумчиво идущий…

СЛУХИ О КОРОТОЯКЕ

Нет, в Коротояк я не поеду.
Было мне доложено «лицом»:
Пастухи читают Кастанеду,
А потом гогочут над отцом .
Там коза Гермина ходит в гору,
А с горы – ныряет в никуда
Своему козлу-то, Къеркегору,
Лучшие оставила года.
Чтоб зубы не сложить на полку,
Перейдя на пыль да порошок,
Отдает детей Степному Волку
За дурмана травяной мешок

НАСТОЯЩИЙ КОРОТОЯК

ПОПУТЧИКИ

…Мы пили спирт, в купейном, с «мужиком»,
Он так меня назвал, а я – ни разу ;
Ведь был он человеком-чужаком
И на руке почёсывал заразу.

— Мужик! Я засекреченный майор! ..
…Стучал состав, враньё его сбивая;
Но, впрочем, продолжался разговор,
И песня пелась – полубоевая…
— Не веришь, гад? – сказал почти майор
И высыпал на столик побрякушки,
Семь золотых, серебряных подбор,
И прочие затейные игрушки
— Я в органах, товарисч, с малых лет:
А все майор… А мне две тыщи с гаком!
Злодеев изловил! – таких уж нет,
Я не видал их под Коротояком.
Вот помню ночь в одном, забыл, саду
Я Человека сбагрил фараонам
Продешевил, а мог бы выжать мзду
Что и теперь икру б махал батоном.
Собрал вокруг себя ён рыбарей,
А представлялся кем? — Самим Госпóдем!
А сам-то хто? Еврей, как есть еврей.
Таких мы враз в кондицию приводим…

— Ну что ж, — сказал я, — жизнь была как смерть.
Видать, хватало в этой смерти оргий.
Представлюсь вам и я: Небесный Смерш,
Сержант госбезопасности Георгий.

 

СУГРОБОВ И ОДИНОЧЕСТВО
«Бабы еще нарожают» Г.Жуков
(глупая «народная» байка)

Мой друг Сугробов разлюбил людей;
Забыл друзей; подался в мизантропы.
Он избегает людных площадей,
Ему милей нехоженые тропы.
Он ходит по обрывам, по верхам
Ущелий, где и дна не видно глазу.
Он иногда идет по облакам
И, всем известно, не упал ни разу.
— Сугробов, брат! — кричу ему в сердцах, —
Я жду тебя всю ночь под фонарями!
Я вычитал вчера в Святых Отцах:
Небесная Москва теперь за нами!
Нам не дано ни шагу отступить;
Кто спину мне прикроет в смертной схватке?
Кто мне поможет гадов перебить,
Что в боевые строятся порядки?
…Гляжу, мой друг уже на пустырях
катает снежных баб, войны во имя,
и бабы нарожают, всем на страх,
солдатиков с глазами ледяными.

 

 

 

ИЗ ПИСЬМА МАРИНЕ К.

Ну что вам рассказать еще, Марина?
Живу посредством нитроглицерина
и ангелов, танцующих на свет;
я жив, пока они под потолками,
прикинувшись простыми мотыльками,
в земном пространстве оставляют след.

А я ни мотылёк, ни даже ангел;
Туда-сюда шатающийся анкер
Внутри часов, висящих на стене
Пропахшего безвременьем фастфуда
В четвертом измерении отсюда,
Где Вы стихов и не читали мне.

 

 

КОТ

Погладь меня. Я кот бездомный,
Я волк, бредущий в никуда.
Я человек из бездны темной,
Где тлеют царства, города,
Где тянут римские дороги
окостеневшие рабы,
а их неправильные боги
не знают собственной судьбы.
Там ледяное бездорожье,
И ямщики, под свист кнутов,
Привычно матерят безбожье
Своих несмысленных скотов
Там время спит в снегах историй,
И гололед — почти закон,
И не придет уже Несторий
На покаянье в Халкидон.

Обсуждение закрыто.