Д. Мельников

Мне лес казался черною дырой,
под треск в печи я начинал второй
пузырь и хоронил свое веселье,
и медленно писал тебе письмо,
в котором всё шутить пытался, но
в меня уже вползла змея похмелья,
и тяжесть, и сердечная тоска.
Клубы и нити снежного песка
на лес летели. Я смотрел на лес.
Вдруг силуэт поднялся и исчез,
и снова промелькнул за снегопадом,
и канул за деревья в полутьму.
«Какого черта ему в роще надо?» —
подумал я и подошел к окну.
Медведь огромный с головой косматой
на костыле шагал сквозь бурелом,
с неуставным подшитым рюкзаком
он был похож на старого солдата.
Мой острый взгляд почувствовав спиной,
он вдруг остановился, оглянулся,
и мне махнул тяжелою рукой,
и закурил, и улыбнулся.
«Пишу тебе сказать, что я живой,
скучаю и люблю тебя, как прежде,
медведя встретил с третьей мировой,
поговорили о любви и смерти.
Поговорили с ним за нашу жизнь,
о мертвых и о выживших немногих,
и дружно под конец на том сошлись,
что лучше жить, хотя бы и безногим.
И он пошел к себе сквозь бурелом,
а я к соседу, чтобы ехать в город,
а снег кружил и падал день за днем,
кружил и падал мне за ворот».

* * *

Хороший день для смерти был вчера,
смерть сыпала остротами и пела,
светла, как милосердная сестра,
она спасала раненых умело,
ей нравились солдаты и еще
простые императорские дети,
она коснулась мальчика лучом,
и мальчик ожил на нездешнем свете,
и в сферах горних, получив крыла,
теперь летит, как огненная птица,
лишь вдов солдатских на краю села
смерть никогда не трогает. Боится.

* * *

Марло заходит в палату к своей жене:
«Всё готово, Бэт, — говорит он ей, — всё готово.
быть до смерти со мной ты клялась и божилась мне,
я пять лет один, моя Бэт, ну и что такого?

Я купил тебе лучший госпиталь в этой стране,
я возил сюда нейрохирургов, лучших врачей,
эти чертовы деньги, скажи, на хрена они мне,
когда я, как бродяга, ничей?»

Он целует ее и голос его дрожит:
«Я пришел проститься, хотя тебе все равно».
Бэт свернулась калачиком и молчит,
и бездумно глядит в окно.

В коридоре главврач со свитой, их целый взвод.
«От ухода за ней зависит вся ваша жизнь».
«Мы стараемся, сэр,» — начинает один идиот
и Марло, сорвавшись, орет: «Заткнись!»

«Значит, я буду первым, — он шепчет, — в ряду неудач
эта будет последней, ну что ж, такие дела!»
Вечером Дэвиду Марло звонит главврач:
«Сэр, мы все сожалеем. Она умерла».

* * *

На Пасху дорогие мертвецы
день ото дня становятся живей,
приходит час кладбищенской попсы
и призраки пугают москвичей.
Под лозунгами Страшного суда
они толпой выходят из ворот,
на черепах грунтовая вода,
нерастворимый каменный налет,
из коммунального небытия
в холщовых тапках, наведенных мелом,
на свет выходит вся родня моя,
которая работала и пела,
и воевала тяжело, как все,
своей судьбы не мысля без Победы,
и медленно идут через шоссе,
держась за взрослых, детские скелеты.

* * *

Дрон, двухметровый высохший алкаш
убил собачку, как сказали дети.
Ударил ее спьяну об асфальт
и спать ушел, а через месяц – умер,
сгорел от метанола, посинел;
его дружки, напротив, пожелтели
и случай тот не любят вспоминать.
Зато у Дрона есть своя могила,
на Пасху расцвела над ней сирень,
лиловая, как он. И в то же время
вернулась Жучка в опустевший дом,
и по двору гоняет кур соседских,
и дети снова носят ей еду,
и слыша лай знакомый по ночам,
я думаю, что это не случайно,
что воскресенье происходит тайно
и мы вернемся тоже. Но потом.

* * *

Кто честно прятался от страха
во тьме и прахе всех дорог,
кому последняя рубаха
в мороз – и та была не впрок,

кого томили жизни руки,
ее витийственная мгла,
кто завершал себя от скуки
стаканом жидкого стекла,

кто шил себе дома из дёрна,
кто спал, не разводя костра,
кого вела стезей просторной
его безумная сестра,

звезда без счастья, без названья,
без самородного тепла
туда, где в холоде познанья
горит рубеж добра и зла,

и для кого казалась раем
сама возможность, не таясь,
жить, вот с такой судьбой вступая
в кровосмесительную связь,

тот может, говоря с собою
сказать своей глухой стране:
«Слова, воздвигнутые мною,
принадлежали только мне!»

 

Обсуждение закрыто.