Надежда Кондакова

Автор: , 23 Фев 2018

***
Музыканты сфер небесных, выше!
Не ворона и не воробей,
я не слышу музыки, не слышу,
я ее не слышу, хоть убей.

Помню немца пленного в вагоне,
и фальшивя, за его спиной
на послевоенном перегоне
мир рыдал гармоникой губной.

Помню, как с травою спутав косы,
перед расставаньем целовал,
и смычек надломленной березы
от непониманья завывал.

А теперь и скрипки бесполезны, –
даже замедляя звездный ход,
я не слышу, это дышит бездна
или Варя Панина поет.

И почти над пропастью, у края,
я не понимаю, почему,
музыканты все-таки играют
то, что недоступно никому.

1978

ПУТЬ

Из мытарств, из бед, из бренной боли,
изо всех недугов и хвороб,
ты выходишь, словно из подполья,
из-под пуль нацелившихся в лоб.

Бедный бражник на тверёзых тризнах,
на остатках пира бытия,
кем ты узнан, или кем ты признан,
жалкий заместитель соловья?

У оглохших слух – точнее страха
быть несовместимее кислот,
зная, что последнюю рубаху
только свет всевышний отберет.

От ночных черешен в школьном сквере,
от рыданья праздных аонид
долог путь к неверию и к вере,
и по обе двери – кровенит.

1985

РУКИ

Ночь многозначна – на крыльях, на вёслах,
дышит – как загнанный бык на корриде,
как ностальгия, что кровью венозной
вспыхнет – и сердце утопит в обиде.

Видел ли кто эти взрослые липы,
в липень и лепень одетое лето,
выпил ли кто эту белую кипень,
пену Успения и первоцвета?

Вето наложено на покаяние,
только Иуда двадцатого века
в джинсах затёрханных, видя сияние
вспомнил лицо одного человека.

Вспомнил – и полночь наполнил отравою,
вычислил связи распавшейся звенья:
левую – кровью омыл он, а правую –
возненавидел, и встал на колени.

Тленье безумно, а вечность – не узнана,
узником нежности и невнимания
сердце внутри обмирает, где музыка
тянет, как лямку, свое завывание.

Званье руки – только шуйце пожалуют,
званье десницы – у памяти выпросишь,
выбросишь жалость, а жало лежалое
краскою красной и черною выкрасишь.

Выкроишь день, когда овцы и козлища
двинутся скопом – по скошенным тропам.
Вспомнишь о целом – и небо расколется,
вспомнишь о части – и снова полощется

синим полотнищем – ночь многозначная,
единокровная слуху и духу,
злачная, мрачная – сквозь непрозрачное
время летя, уподоблено пуху…

1985

* * *

Эх, как пришла к нам чужая власть
повеселилась всласть.
Мальчик, царевич больной –
и хрясть!
Старец – и снова – хрясть!

Эх, налегла, наломала дров
походя и зазря.
Поп и поповна – и снова кровь,
тюрьмы и лагеря.

Дед – хлебопашец, зане – кулак,
с дочерью кулака
и обвенчался отец мой – враг,
правильней – сын врага.

Ох, и шатало могучий лес,
щепки летели врозь.
Выжили. С правдою или без –
это уж как пришлось.

Тут и явилась родная власть,
и нагулялась всласть.
Хрясть! – и не стало старушек.
Хрясть! –
четверть страны спилась.

И понеслась, и пошла крушить
веси и города.
Только бы выжить! А жить, а жить,
жить-то нам всем – когда?

Как эту вражью слепую муть
мне переплыть – одной?!

В желчи бессильной не утонуть.
Маму покойную помянуть.
Снять из петли и в последний путь
мужа отплакать.
И хоть чуть-чуть
родине стать – родной.

1995

ПОСЛЕДНЕЕ МОРЕ

Ни слова о том, что будет потом,
ни слова об этом, мой друг, –
в последнем огне, в огне золотом
последнее море вокруг.

Мы завтра покинем сии берега –
о, дольше, огонь, погори,
о том, что ни друга вокруг, ни врага,
ты нам говори, говори…

И слепо и глухо и просто немой –
ответчик и он же истец.
Но завтра и мы соберемся домой,
отсрочь это завтра, Отец!

О, дай наглядеться, наплакаться, на-
смеяться в пейзаже грудном…
Есть сто пунктуаций во все времена,
а паузы нет ни в одном.

Но именно в паузах жизнь и горчит,
но именно в паузах встреч,
как море, последнее море, звучит
нечленораздельная речь.
2000

БЕЗ ВЫБОРА

Семидесятые – «глухие»
восьмидесятые – «слепые»
и девяностые – «лихие»…
А нынче на дворе – какие?
Кто назовет и вещим станет,
пока лжецарская возня
одних пьянит, других туманит.

Но кто ж из них теперь обманет
всё пережившую – меня!?
2008

* * *

От сетей ловца, от слов мятежных
комсомолок, нынешних старух,
от воспоминаний неизбежных
сохрани мой замысел и слух!

Я хочу не слышать эти бредни
и не помнить праздных толковищ,
чтоб в церковке бедной у обедни
стал мой дух беспомощен и нищ.

Чтобы в свет преобразилось горе
и глаза очистились от слез,
чтобы на божественном просторе
облако за облаком неслось.

Вот тогда увижу я, как пламя
выжигает паморок и тьму.
…А к Тому, кто сжалится над нами,
тихо побредем по-одному.
2009

* * *
Мой друг, наш хлеб суров и груб,
а красное вино – кроваво,
но верь: коснется наших губ,
как шлюха, ветреная слава.

Мы будем речкой и ручьем
течь по земле, родной когда-то…
А родина? Она ни в чем
и никогда не виновата.

2008

* * *
Ты говоришь – совок.
А я твержу – лопата
и мерзлая земля, и тачка, и кайло…
И матушка моя – ни в чем не виновата,
и твой отец-троцкист – не мировое зло.
Теперь мне жалко всех –
и сытых, и голодных,
и правых, и неправых, потому
что сдохли все в борениях бесплодных
и погрузились в паморок и тьму.
Двадцатый век – надежды не оставил.
А двадцать первый кружится в башке,
как мелкий бес, ведет бои без правил
и говорит на лживом языке.
«Распад» или «развал» —
из глуби филологий,
из памяти людской, беспамятства и тьмы
проступит не стигмат, а только смысл убогий
тщеславий и торжеств,
что заказали мы.
…Как внучка кулака и ты, как сын троцкиста,
присядем на крыльце тихонечко, рядком,
помирим наконец – огонь идеалиста
и русский задний ум (с хохляцким говорком).
Нам родина дана
одна – страдать и плакать.
Как Тютчев завещал.
Как Фет приговорил.
Она внутри – орех,
она снаружи – мякоть.
И горе у нее: «Там человек сгорел».
2013

***

Дед лежал в вышиванке на узких нарах.
И откуда-то с невидимой высоты
его мучителям обещалась кара,
а на него сыпались живые цветы.

И об этом горе пела мобила,
то Бах, то Моцарт сиял во мгле,
и в этих цветах утопала могила,
могила, которой нет на земле.

И когда в Украине или на Украине
зашевелились живые гробы,
дед восстал, и в человечьей пустыне
не было более русской судьбы.
2015

ЗА’ЕДНО

На Балканах бездонная ночь,
осторожна, чиста, нелюдима.
И уже никому не помочь,
кто не заедно, не заедино.

В эти ночи рождается страх
одиночества — черная льдина.
Плачет птица и дождик в горах,
что не заедно, не заедино.

…Мы такие прошли колеи,
и такие проехали страсти,
что дрожащие губы твои
лишь касаются молча запястья…

1) За’едно (болг.) — вместе
2015

***
Что с нами, милый?! Мне все чаще
идет на ум:
так виноград последний слаще —
почти изюм.

Так на прошедшие мытарства,
каменьев град,
отдав полжизни и полцарства,
уже глядят.

Так не зовут уже, не ищут
земных утех,
а молча ждут на пепелище,
чтоб выпал снег.

Все так…Но если ночкой каждой —
о, исполать! —
то умирать дано от жажды,
то вновь пылать?

И если это не расплата
не вход в пике,
а просто нежностью прижата
щека к щеке?!

…Знать, на осеннем одиноком
уже пути
Господь обвел нас дольним оком
и — дал пройти.
2015

ЧАША

Приходил деревенский бухтинник,
приносил молодой виноград,
и хоть стольник просил, хоть полтинник,
потому как, мол, трубы горят.

Приходила седая старуха
разыскать непутёвую дочь,
потому как случилась разруха
и, мол, некому больше помочь.

Приходила смурная девица,
мол, мужик оказался, как тать,
что ей делать теперь — удавиться,
иль сиротскую долю рожать.

Приходила вдова молодая
а за ней и вдовец молодой,
та — веселая, этот — рыдая,
как мне справиться с горькой бедой.

…Я стояла и жизни внимала,
и любому хотела помочь,
и за плечи меня обнимала
боль моя, нерожденная дочь.

А земля то в снегу, то в цветеньи,
как в накидке плыла кружевной,
посылая прохладные тени
краткосрочной юдоли земной.
2016

***
Она стояла на седьмом этаже
у распахнутого окна.
И, как рассыпанное драже,
была ее дрожь видна.

Она проглатывала нембутал
и запивала вином.
И лист сиреневый трепетал
в неверном огне ночном.

Она дышала в трубку всю ночь,
ни слова не говоря…
И ангел силился ей помочь
в преддверии октября.

А на рассвете спросила, где ты,
а я не знала — где ты.
Но вдруг завяли твои цветы,
предвестники немоты.

Она сказала мне: Сорок лет
веду с тобой этот бой…
А я отправила время вспять,
ответила: Сорок пять…

Она вздохнула: Ну все… и вот
победа твоя близка,
уже снотворное не берет
с полфляжкою коньяка.

…И вдруг на меня из ее окна
надвинулась глубина.
И стала жалость моя нежна,
отчаяния полна.

Я так любила тебя в ту ночь
неслышно, издалека,
пока меня уносила прочь
невидимая рука,
и нерожденную нашу дочь
баюкали облака.

…Тех лет и бед провалился след.
Но, ветреницы судьбы,
слепые мойры идут на свет
из интернеттолпы.
И мне приносят такую весть,
ну просто ни встать, ни сесть.

Мол, генерал, боевая стать,
нарисовал свой дом,
чтобы без памяти выживать.
И научился в нем вышивать
гладью или крестом.
2017

ПИСЬМА

Этим письмам лет пятьдесят.
Перевязаны лентой синей.
Были дрожью, а не дрожат
от былого разбега линий.

Так заканчивается любовь
торжествующе и победно,
с темной лентою голубой
исчезая уже бесследно.

Ты, проживший вдали меня,
я, прожившая где попало,
пачкой писем себя казня.
Для бессмертия — слишком мало.

2017

***
Она кричала «За что?!», «Зачем?!
теперь, когда денег хренова туча?!»
…Рванулась в Оптину, в Вифлеем,
рыдала в голос, и даже круче —

звонила в ужасе всем врагам,
просила смирно себе прощенья,
чтоб корпус раковый пал к ногам
в метампсихозовом превращеньи.

И вновь кричала врачу «За что?!»,
совала доллары в два кармана.
…А солнце сыпало в решето
простое золото Инкермана.

И там, под золотом ЮБК,
над жизнью шаткой, смурной, короткой
пил то запоями, то слегка
муж нелюбимый в печали кроткой.
Она кричала ему «Вернись!»,
она грозила небесной карой,
потом в рыданьях кидала вниз
мобильник «Vertu» на даче старой.

И не поехала хоронить,
и обезножила в две недели.
У парки злой вырывая нить,
концы пыталась соединить
у жизни дышащей еле-еле.

…На старом кладбище раз уж сто
необъяснимо и потрясенно
я вспоминаю то время оно.
И неизменно одна ворона
скрипит устало: «За что?» «За что?»
2017

About the author

Комментарии

Ваш отзыв