Анна Павловская

Автор: , 08 Фев 2018

АНТРАЦИТ

***
Раскрывается луг нараспашку,
Бьет крылом над запрудой ветла.
Кто родился в несчастной рубашке
Понимает такие дела.

Вот карасик тебе, вот подлещик,
Что ты скажешь мне, Хемингуэй.
Я люблю настоящие вещи
В стороне от фальшивых людей.

Это сна золотая излука,
Это облачных кущ облучок,
Что ввалилась волшебная щука
На последний пропащий крючок.

***
Рвется там, где было тонко,
невозможно удержать.
Я отматываю пленку,
продолжаю продолжать.

Год приходит и уходит,
все грехи совершены,
как всегда стоит на взводе
балерина тишины.

Все, не будет больше чуда,
не соединить края.
Часто снится почему-то
жизнь другая, не моя.

***
Ты меня слышишь или бетховен?
Черный гомер и рыдающий моцарт?
Шеи оргáна, лебеди плача, волки печали?

Ты меня слышишь или я слепну?
Гроздьями самой черной рябины,
кляксами взмывшей стаи вороньей.

Слышишь меня? Или рыжею белкой
дробно скакать в колесе обозренья
чертову вечность?

Ты меня слышишь или не слышишь?
Что ты ответишь, не обладая шумом прибоя?
Я тебе – каин, я тебе – авель,
я тебе – гамлет.

***
Ты – на станции Марк, я – на станции Мрак,
Я – на станции Марс, за чертой горизонта.
Мне уже никогда не увидеть маяк,
Я уже не вернусь с инфернального фронта.

Я – на станции Марк, но затем, чтоб набрать
Воздух в легкие, дым средиземный от Марка.
Я на станции Мрак, чтоб воочью узнать
Эмигрантскую боль, Триумфальную арку.

Я – на станции Марс, потому что назад
На проклятую Землю не будет возврата.
Я – пришлец, я – бродяга со станции Ад,
Я – на станции Ад, это просто расплата.

***
Я ушла от тебя, поселилась в прихожей,
В темном зеркале, в шапке, в пуху и пыльце.
Я ушла в белом платье в зеленый горошек
Самым длинным тоннелем со светом в конце.

Это я превращаюсь в чудовищ по Кафке
И меня зарывают, как княжеский клад.
Это я – с острия протестантской булавки
Улетаю на небо с толпой ангелят.

Оставляю гнездо на твоей батарее –
Алый шелк и ласкающий душу капрон,
И свистя, пролетаю кометой Галлея
В галерее дородных сикстинских матрон.

Это я и мои инфернальные тени
Покидаем надменно предательский дом.
Мы уходим по шпалам других измерений –
Кто с мешком, кто с разбитым дурным котелком.

Свет померкнет, погаснет последняя точка,
Растворится в тумане ночной силуэт.
Помаши мне вослед оренбургским платочком,
Потому что никто не помашет в ответ.

***
Везде зашифрованы птицы,
но я уже знаю причёт,
и ворон с открытой страницы
слетает ко мне на плечо.

Все то, что казалось узором,
сплошной закорючкой витой –
проснется с моим заговóром,
по слову, что сказано мной.

Смотри, как я пальцем касаюсь
обоев, где дышат цветы.
Смотри, как листва, разрастаясь,
молитвенно просит воды.

И вот уже сад вдохновенный,
и птицы поют меж ветвей –
в моей одинокой вселенной,
на белой ладони моей.

***
Ходит ялик нетверёзый
по обманчивой реке,
с неба капают березы
и стекают по щеке.

Плачь, не бойся, в бедном храме
сигарету затрави,
все пришли сюда с дарами
нерастраченной любви.

Здесь просторно-одиноко,
здесь вода черным-черна,
но зато заметно Богу,
что и вправду ты одна.

Только тем ты и заметна,
только тем и хороша,
что со струйкой сигаретной
выливается душа.

БАЛЛАДА О КРЫЛЬЯХ

мне выдали крылья как прочим тесак и рубанок
а я между прочим была неразумный ребенок
я не понимала что крылья нежнее пеленок
и лучше пуховых перин и дубовых лежанок

я встала так рано как будто еще не ложилась
тяжелая бабочка рядом со мною кружилась
и я оступилась и в черное небо споткнулась
и я с этим небом в бессмысленной схватке схлестнулась

нельзя победить говорили поддайся и сдайся
нельзя победить говорили напейся и сдуйся
и черного неба уже никогда не касайся
не смей не моги говорили уйди и раскайся

а я не могла отступить не могла отступиться
осталось одно в это черное небо вцепиться
и слиться крылáми как плотная вязь лигатуры
на звездном ветру на краю бесхребетного мира

я встала так рано а было уже слишком поздно
и все что я делала было напрасно и тленно
и я проиграла и падая мордой о звезды
я крылья сломала о черные зубы вселенной

на каждом рассвете не важно на каждом закате
в каком бы болоте меня не застало светило
спасибо тебе говорю что в безумном полете
и я не сдавалась а ты меня все ж победило

МОЛИТВА

Успокой ветра и бури,
головную боль уйми,
потому что по натуре
остаемся мы детьми.

Дымный столб идет на север,
ураган сметает юг.
Неужели Ты во гневе
Землю выпустишь из рук?

Мы стоим, прижавшись к маме,
мы спросонья веки трём,
смотрим синими глазами
как сгорает отчий дом.

***
На стопку хлеба положить
и сверху сигарету.
Я не могу тебе простить
отсутствие ответа.

Ведь это больно навсегда
на всем поставить точку.
Не имут мертвые стыда
и не дают отсрочки.

Мы все мертвее мертвецов
по гамбургскому счету,
приходим в жизнь на шесть часов,
как ходят на работу.

Спокойной ночи, малыши,
все бесполезно для души
столь равнодушной к плоти,
как музыка к работе.

***
над кладбищем чиркают небо стрижи
повсюду охапки ромашек
здесь столько уже моих близких лежит
и ваших и ваших и ваших

я камень горячий от пыли протру
поправлю цветы и лампаду
и не потому что я тоже умру
и не потому что так надо

прости мне мое неуменье молчать
что здесь за оградой покоя
забытую ссору пытаюсь начать
чтоб только задеть за живое

***
В квартире бабочка летала,
в углах металась.
Я просыпалась, засыпала
и просыпалась.

Ее воздушные касанья,
что легче дыма,
ужасным были наказаньем,
невыносимым.

Когда она ко мне на щеку
слетала тенью,
меня как будто било током
от отвращенья.

Была она как мой порок
неумолима,
как демон с вытертых досок
Иеронима.

Она как будто лапкой птичьей
меня касалась,
наверно, легкою добычей
я ей казалась.

Я начинала «Да воскреснет»,
сбивалась, злилась.
Я знала, утром все исчезнет,
а ночь все длилась.

***
где слётки звезд упали с папиросы
из темноты забытых праотцов
я улетела в неоткрытый космос
в стеклянной банке из-под огурцов

за мной текли неоновые рыбы
немых урбанистических дождей
за мной неслись бумажные колибри
последних непрочтенных новостей

и поднимаясь вверх над городами
в ознобе сна уткнувшись в звездный шарф
моя душа взлетала как цунами
и плакала как первый астронавт

по счету отвалившихся ступеней
на отблеске вселенской немоты
я прибыла к созвездию растений
где говорили травы и цветы

по срезу слёз святейших баобабов
бобов волшебных и дремучих чаг
я прочитала горестную сагу
о разобщеньи кошек и собак

о белых птицах в услуженьи бога
несущих души в кружеве крыла
о мертвых стерегущих под порогом
родной очаг от медленного зла

мне было проще жить в священной роще
и с ветвью золотою говорить
чем на земле отыскивать наощупь
послания мерцающую нить

***
Когда ноябрь широкой грубой кистью
Замазывает небо дочерна,
Как пьяный трагик, я прощаюсь с жизнью,
Пишу сонеты и схожу с ума.

Я вижу крон фасетчатый узор,
Травы застывшей завиток овечий,
И утренний прозрачный невермор
Иголками проходит по предплечьям.

Свет прибывает поездом Люмьеров,
Сжигая все сомнения дотла,
Но для меня прощанье не премьера,
Я этот кадр уже переросла.

Прости меня, я знаю твой секрет, –
Манок надежды, говорок сердечный…
Я выдыхаю вóрона в рассвет
И ухожу в дурную бесконечность.

***
Только солнце склонит
над землею рога –
и на землю летит
золотая лузга.

На черемуху сыпет,
висит над водой.
Ходит в озере рыба
с дырявой губой.

Только луч просечет
эту воду до дна –
в камыше промелькнет
золотая спина.

Это слезы в ресницах,
что бляшки слюды.
Это снится
истертая линза воды.

Это боль по себе
расширяет зрачок.
Это ноет в губе
заржавевший крючок.

СИБИРСКИЙ РОМАНС

Мутной водки и курева,
и подальше – в Сибирь,
где с нечесаной курвой
спит в снегах богатырь.
Вижу хату сосновую,
золотой абажур,
по утру нездоровую
мысль при взгляде на шнур.

Скука душная тяжкая,
как медвежий кожан.
– Жизнь прошла между ляжками
этой дуры, братан.
Ничего здесь не сдвинется,
время чисто из льда,
вот когда мы откинемся,
говорят, вот тогда…

***
Пошлость малярной кистью
мастерски обелит,
хватит одёжки чистить –
Бог это антрацит,
больше, чем милосердье
(ангелы, что кроты),
этот страх перед смертью –
боязнь темноты,
тремор за принадлежность
слою рогов-копыт,
Бах не дает надежды,
помирай, говорит,
жизнь завяжи, как скатерть,
брось ее, дуру, ввысь,
в черное небо глядя,
звездами удавись,
дальше ползи слепая
в недрах кротовых нор
лапами разгребая
фуги бемоль мажор.

***
Я толстых бабочек боюсь –
из темноты летят, как пули.
Я, может, тоже застрелюсь,
но не на даче, не в июле.
На освещенное крыльцо
выходишь, впитываешь лето,
но бабочка летит в лицо,
и выпадает сигарета.
Обрушивается покой,
свистят незримые летуньи,
возьми их, Господи, накрой
стеклянной банкой полнолунья.
Как на Египет саранчу
наслал Ты эту камарилью.
Я электричество включу
и свет из узких окон вылью.
Я так хотела тишины,
я так устала в эту зиму.
Выходишь — бабочка из тьмы,
и — в лоб, и все непоправимо.

ЗАПОНКА

Скоро будут гости, ах, восьмое марта,
мама в синем платье — курицу несет.
Папа, точно Пушкин, в пышных бакенбардах,
и пока не пьет.

Папа продевает запонку в петельку,
в запонке застыла желтая смола.
Радуги от лампы падают в тарелки,
красные гвоздики посреди стола.

«Ах, какая прелесть – запонки-цветочки! –
Ах, какая милая жена! –
Боже, что за чудо – маленькие дочки,
а у нас – шпана!»

Скоро нас забудут,
стопочки посуды
станут выплывать.

Папа словно в муке
вдруг раскинет руки,
будет танцевать.

Запонки роняет, галстук распускает,
как большой цветок,
и меня в охапку, как сирень, сгребает,
ух! – под потолок.

И когда над миром я лечу впервые,
вижу с потолка:
мама с папой – боги, сильные, родные,
я – лишь за-пон-ка.

И куда же, папа, ты меня забросил?
И лечу куда?
И меня свистящим воздухом уносит
в космос навсегда.

В космосе повсюду запонки сверкают
солнечной смолой,
ангелы по кромку стопки наливают,
хватит с головой.

Я раскину руки, стану самолетом,
полечу домой сквозь двадцать лет.
Двадцать лет как вышли запонки из моды.
Разрешенья на посадку нет.

About the author

Комментарии

Ваш отзыв