о. Константин Кравцов, священник и поэт

Автор: , 15 Янв 2018

ЗАУРАЛЬЕ

Пышма — так называлась та река.
Там утром утонувшего искали:
икона доплыла до островка,
где вечерами снег березняка
белей ростков картофеля в подвале.
Я думаю, нашли его едва ли,
и вижу лодку — ту, что прозевали
влюбленные, уснув наверняка,
а после — Лукича на пьедестале,
лачуги в иван-чае, а в воде
церквушки отражаются руины
и есть в них что-то птичье, как везде.
Но что забыл я в этом городке
на кой мне ляд плетеные корзины
с бельем и днища в иле и песке
и те мостки, те голые равнины?
И кто там утонул и почему?
В каком году? И сколько утонуло?
Зачем мне вспоминать, что ту Пышму
сто лет, считай, как тиной затянуло?
Гуляет ветерок в березняке
и облака без видимой причины
во сне летят куда-то налегке,
ракушечник блестит себе из тины
и уплывает лодка по реке.

ЕККЛЕСИАСТ

Застрять из-за тумана в глухомани
в семнадцать лет и кануть в том тумане,
для очерка предмета не найдя:
ну, осень, ну, туман, ну, дробь дождя,
ну, школьница маячит на причале —
сюжет, как рифма «дали» и «печали»,
ненов. Но все сказал Екклесиаст
о новизне и что она нам даст?
…Взрослеть, морозя сопли на Ямале,
грызть яблоки и лаек целовать,
вздыхать о том, как все тебя достали
и плыть, и никуда не уплывать,
гадать, была права ли, не права ли,
на танцах отказав призывнику…
По сходням каблучки ее стучали
и помню Обь, острожную тоску,
закатов вымерзающих скрижали
и то, что теплоход последний ждали,
как ждут последний праздник на веку,
но молоком затягивало дали
и зренье привыкало к молоку.
Еще припоминаю, цвел миндаль и
он цвел напрасно, надо полагать,
но драгоценны мелкие детали:
та, под дождем, струящаяся гать
и снег в луче, прожектор теплохода,
конвойные и те, кого везли
куда-то сквозь туман, где ни земли,
ни звезд над ней. И жаль того урода,
те гаснущие доски-горбыли.
И кто в глазах удержит эту воду?
Опомнишься — ан некого винить.
Снег обещает вечную свободу,
но ничего не может изменить.

ИКОНА

Прозябнуть-процвести, плывя на сваях
бараков детских — мокрых стойбищ крика —
взирать, как краски зиждутся, истаяв
до костной ткани содранного лика,
и ягелем горит изнанка слога.
Юродива и облакопрогонна,
святоприимна, выспрення, убога,
теперь жалка, ты все равно — икона.
И ягелем горит изнанка слога,
тряпичной куклой вмерзшее страданье
вербует крестной славы очевидца,
в квадрате черном дышит иорданью
и тундрой яко ризой облачится.

ВЗЫВАЮТ СОСНЫ…

Прозябшей вишни не ветки — веи,
и красной охрой иконописной
взывают сосны, красой своею
рифмуясь с солнцем — сейчас и присно.
В них нет презренья к насестам нашим,
лицеприятной житейской блазни —
от века просто кому что краше,
определяет венцы и казни.
Мы в том свободны, хоть зрим лишь малость
умом преступным, но жив — любуйся,
чем хочешь-можешь, чем жить осталось:
десница справа, а слева — шуйца.
Кому-то — жребий, кому-то — участь,
стеклу ж судили пребыть стеклом лишь
странноприимным и голым сучьям
и их цветенью — всему, что вспомнишь,
когда все нити вновь свяжет слово
и упадут, разомкнувшись, двери
из тьмы последней в рассвет сосновый
и взвесит солнце твои потери.

ВЕРБНОЕ

Причастье вольное, и ты, пустыня-мати —
на этом языке не говорят.
По веткам свежесрезанным, осляте,
ступай, куда глаза твои глядят,
не обращай вниманья, что горят
имперские орлы на месте святе.
На этом языке не говорят.
Но всяк язык исполнен благодати,
когда рябит от горлиц и ягнят
и время уклоняться от объятий.

ЗАУРАЛЬЕ, РЕСТАВРАЦИОННЫЕ РАБОТЫ

Урал, кержацкая криница,
мазут свой с кровью ты смешал
и в колокольнях распрямиться
все невольно тебе, Урал.
В тебе есть что-то от Египта
и не жирны твои харчи.
Пришлец, лишаемый подпитки,
сплю, обжигая кирпичи,
и только бор — Чермное море —
шумит, словам забытым вторя,
в цареубийственной ночи.
Камышлов, Успенский собор,
1995

ОДНОКУРСНИК

Мне сказали: «Займи эту нишу», —
двое в белом. И быстро ушли.
Денис Новиков

Всего-то дел: затяжка Беломора,
И вот, глядишь, прозяб, в конце концов,
Совпав с канвой брюссельского узора
Стишок-другой из сора, из позора,
И что как не бесстыдство мертвецов —
Поэзия? Вот девушка из хора
Несет валежник к нашему костру
И валит снег в твои сороковины.
Надежда с Верой старшую сестру
Признают в ней, и ветка Палестины
В излучине реки — реки Оки —
Блеснет тебе приветом от Марины,
Проступят гвозди, петли и крюки,
И капли те на донышках ключиц, и
Последнее словечко — самопал,
И никакая тварь не отлучит нас,
Как римлянам тарсянин написал.
И та трава, вода, которой шел Он —
Что тише пресловутой той воды,
Воскресной той, для недорослей, школы?
Текли в туман висячие сады
И озирали узники шеола
Сандалий затекавшие следы.
И жаль в соблазн вводящую конечность,
И пусть насмешник-критик видит в ней
Лишь ножку, а не жизни скоротечность —
Восславь обманку (нет ее честней)
И мельком покажи им эту нишу:
Покойник вышиб дно и вышел вон
Свой известняк, как ландышами, вышив
Свечением, похожим на неон,
В проталинах играющий, но тише:
Темна, темна во облацех вода
И что с того, что гад морских ты слышишь
Подводный ход? Молчи. Тебе — сюда.

About the author

Комментарии

Ваш отзыв