Юрий Зафесов

Автор: , 15 Янв 2018

Осчастливил новыми стихами Юрий Зафесов, крымский сибиряк (или сибирский крымчак?), старый товарищ с молодой душой. 

* * *

Он свой язык как пламя тянет — не пес, а инопланетянин, примерзший к Млечному пути. Пес пробивает свод локтями. Собака-инопланетянин плывет, ползет навстречу псу. Из темной проруби, из бездны сквозь преломленный свод небесный, сдувая звездную росу. Псу, вероятно, жалко суку. Он ночь, как черную косуху, бросает через пропасть ей сквозь лес обглоданных теней.

Она же состраданья просит, знобящий ветер стон доносит — то в бездне плачут журавли. Он умоляет: «Не скули! И думай о любви без гнева. Очухайся, собачья дева, паденье наше отдали. Стань гордой, не гонись за модой. Я, со своей мятежной мордой, и ты, с домашностью своей, однажды сверзнемся с орбиты, и сирые метеориты ворвутся в плотные слои. Падём в Сибирь, оплавив веки, а там волчары-человеки посадят нас на поводок.

…Неутихающий поток: летят критяне и крестьяне, гребут передними лаптями, а задними не чуют дна. И рассуждают: «жизнь одна».

… Опять в печи огонь пылает. Непостижимый посылает с Нептуна тайные лучи. Отчаявшись, глядит из мрака душа — бродячая собака. А я ей бормочу: «Молчи!..»

МАЁВКА В СИБИРИ…

Утро вспаханных борозд, выше — каменные щетки. Среди розовых берез – розовеющие щеки, утомленные глаза, костерок горит у речки. Невпопадны голоса, извлеченные из речи. Пакля желтая в пазу. Рыбы вязкая молока. Дремлешь, словно на весу. Завершается маёвка.

Речки шалая волна, то в притоке, то в притопе. Спит красавица, пьяна, на пригорке, на припеке. На мольберте, не в мольбе, во саду ли в огороде, не принадлежит себе, но принадлежит природе.

Пьем за счастье и успех, за судьбу не вороную! Мишка дуется на всех, Зойку спящую ревнует. Он косарь, но не корсар, смотрит на свою подругу: спит распахнута краса и распихнута по кругу. В легкомысленной возне жизнь почикана годами. Воспаленная, во сне жадно шевелит губами. И отыскивает ртом шрамы вражеских ранений. Рядом с брызжущим кустом оживает муравейник.

День наполнен до краев хайрузовой бирюзою. Связка-сцепка муравьев – в восхождении на Зою. Тут, пожалуй, все свои — и беспутник и бездельник. Эх, вы, мавры-муравьи, муравейник-мавровейник! Устремленная толпа, ошалевшая от счастья, торит тропку у пупа, оббегает вкруг запястья. И почти у облаков, у небесного колодца, замирает у сосков, как на всхолмиях Хеопса…

Коршун медлит в высоте. Даль колеблется сквозная. Я пишу о красоте. Спит царица неземная.

РУИНА

Он из горящего дома выносит их всех по порядку. Все потому, что не хочет никто выдворяться. Некто оставил там сердце, а некто тетрадку. Время прощаться. Пора усмиряться, дворянство!

В этих стенáх оркестровые балы — в начале, гомон разбойный и шум коммунальный – попозже. В этих хоромах семейно жил градоначальник, пели ступени и дрожь пробегала по коже.

Все затворилось во тьме колокольно-ледовой, около кровной, кровавой и хлюпкой купели. Тут о перила легонько свистали ладони, пели ступени – а позже скрипели, хрипели.

Тут у парадной, как бакен, качался светильник, всем проплывавшим являя: «Пожалуй, пожалуй!» Огненный столп опрокинул всесильных, бессильных, бросил в поток, но не многих сберег от пожара.

Выю пригнул, и устало склонил над котлами – корм доедать и мочалить скоромную пищу. Эй, догорай, догорай, полоумное пламя! Мы не спаслись, но к родному бредем пепелищу.

Мы разбрелись среди самых трагичных симфоний. Наискось падает тихого гнева комета. Храм догорает – мерцает руина на фоне сада и парка, и тьмы августовского неба.

Дом догорает, свои сохранив очертанья. Черные стебли восходят, сцепляются с бездной. Теплится вера, гневится народная тайна — суть богоносца – убийца, пропойца и бездарь?

Близок огонь – у огня начинает казаться: небо горит, как забытая всеми деревня. Кто спасены — те сидят на поляне, как зайцы. Время прощаться. Поодаль танцуют деревья. Матовы листья-монисто безмолвно трепещут, помня о каждой прискорбной минуте-године. Тени, всё тени – вот конный, вот – слепый, вот – пеший. Речка тумана меж нами пройдет посредине.

Встанем, пойдем, понесем свои жалкие свитки, или останемся с теми, кто вовсе не тени. Нам возрождаться уже не в седле, не в кибитке, и не в коммуне, — а в щедрой таежной артели.

 

Кроткий Спаситель костьми наполняет лукошко. Молча прощается, млечной трухой припорошен. Меркнет Руина. Высокое светит окошко. Плачет ребенок. Никем не покинут, не брошен…

 

3.01.18

About the author

Комментарии

Ваш отзыв