Виктор Коврижных. Сокровенность

Автор: , 25 Дек 2017

 

ПОСЛЕ ГРОЗЫ

Прояснились небесные глаза,
раскинулась дуга над водоёмом.
Брела на север медленно гроза,
окрестности облаивая громом.

Дымился под лучами чернозём,
ручьи бросались весело с обрыва.
И наливалась жгучим кипятком
глухой стеной стоящая крапива.

Закопошились куры в лопухах,
томился запах сена под навесом.
И, не успев обсохнуть, на глазах
ржавело возле кузницы железо.

Кипела в палисаднике сирень
и, затаив дыхание, Природа
глядела на умытый ясный день,
как на младенца после трудных родов.

СКАЗАНИЕ О НАРОДНОМ СЧАСТЬЕ

Рубит новую баньку Савельев Андрей.
Рубит в «лапу» углы, как по нитке!
Так подгонит венцы — ни горбов, ни щелей
и, мерцая, лежат словно слитки!

Он ошкурит бревно и смолистый настой
зноем вызвенит связь поколений:
берендеевый полдень и свет золотой
деревянных столиц и селений.

Исполняет Завет топора да пилы!
Не работает будто — играет!
И топор его ловко разносит углы,
и впритирку пазы выбирает.

Ляжет комель к вершине, вершина к комлю,
свяжет плотно «замком» и шкантами.
Я, пожалуй, себе тоже баньку срублю,
полно душу морочить стихами!..

Выйдет Люба, жена, томно к срубу прильнёт
и подаст мужу квасу бидончик.
В каждом слове то лебедь, то солнце живёт,
то цветок полевой колокольчик.

И жене улыбнётся Савельев Андрей,
пот с лица рукавом утирая.
До чего же любовь возвышает людей,
быть красивыми повелевает!..

Он щепу соберёт и стаскает во двор —
будет печке растопка и пища!
И в холодную воду опустит топор,
чтоб остыл и окреп топорищем.

Неприметное счастье житейских основ:
сходит Люба с ведром за водою.
Приготовит на ужин сметаны, блинов
и корову Рябинку подоит…

-2-

Я однажды всплакнул, когда тихий покой
был пропитан сиреневым хмелем.
Показалось, что имя моё над рекой
голосами вечерними спели.

В синих сумерках тополь листвой отливал
полусвет, будто слово молитвы.
И поставленный сруб за окошком сиял,
словно маслом лампадным облитый.

И пришло ко мне счастье — любовью к земле,
где сирень в палисадах, скворечни,
деревянный мосток, роща в ласковой мгле
и смиренные избы вдоль речки.

Да столетний ранет над отцовским крыльцом,
да просторы небесного света!..
Ненаглядное, нежное с юным лицом
в лёгком платье зелёного лета.

То ли юность моя, то ли утро строки,
что меня вознесёт до бессмертья!-
Лёгкий ветер и свет просквозят вдоль реки
и затихнут вдали, и померкнут…

-3-

Улыбнётся земля и наступит рассвет
для народного счастья пригодный.
Вновь душою в хозяйственных буднях согрет,
и дышать так легко и свободно…

СОКРОВЕННОСТЬ

Я возле дерева стоял оцепенело:
шли люди в белом из каких-то стран.
Вот принесли утопленницы тело
и опустили бережно в туман.

Я понял, что река остановилась.
Над мёртвым телом всколыхнулся крик.
Она спала, а мы ей только снились,
мы в сон вошли живыми в этот миг.

И он во мгле полночной длился, длился,
печаль судьбы неведомой тая.
Туман у ног, как смерти мысль, клубился,
и в сердце скорбь, как речь небытия.

Вдруг голос птицы — радостный ручей
пролился вниз, он был доступен взгляду.
И я подумал: это соловей.
«Ах, соловей!..»- воскликнул кто-то рядом.

Потом я жить пошёл туда, где свет
сливался с ветром утренних побудок.
И люди в белом мне смотрели вслед,
сквозь мглу веков глазами незабудок…
НОЧЬ ГОГОЛЯ

Смотрел на свечу и бумагу,
как воск на подсвечник течёт…
И вот из глухого оврага
явился с чернильницей чёрт.
Но следом торжественно-строго
Надмирный прорезался Свет,
который горит раз в сто лет,
чтоб сердцем прозреть перед Богом.
Но в смысле высоком знаменья
Душа не признала родства.
Он Свет, что был дан во спасенье,
легко переплавил в слова
восторга, печали и гнева…
И чёрт, осознавши сюжет,
не загораживал неба,
чтоб виден был Божеский Свет.
Задумались травы и реки,
и всадник над степью взлетел,
и подняв набрякшие веки,
вгляделся в грядущий предел.
Вздыхал за деревьями ветер
из прошлых полынных теней.
— Что видишь ты там, за столетьем?
— Я смерти не вижу своей…
В ДЕРЕВНЕ

На дне седого дня — газетный снег…
По расписанию автобусы и зимы.
Чтоб вычислить светил разумный бег —
достаточно тропы до магазина.

Предугадать высокий вещий свет
не мудрено в глуши и во столицах.
Тропе уже почти две тыщи лет
и никогда не поздно возвратиться

в народ, за горьким хлебом в холода…
Жизнь — оттиск реформаторского неба.
И если Он с небес сойдёт сюда,
то молча встанет в очередь за хлебом,

где жизнь вросла корнями — не содрать!-
в текучку дней, традиции, приметы,
что проще землю заново создать
по чертежам библейского Завета…

А снег летит с газетного листа,
и жизнь течёт по руслу объяснимо.
И ощущать присутствие Христа
полезней, чем Его увидеть зримо.

ПРЕДЗИМЬЕ

А в деревне опять молодая зима
правит праздником, жизнью и волей.
Нынче колют свиней и встречает с холма
терпкий запах дымов и подворий.

Словно время моё покатилось назад
вдоль румяных домов и заплотов.
Под навесами лампы пальные гудят,
как заоблачный гул самолётов.

…Завалили свинью на приземистый стол,
дикий вопль заметался под крышей,
узкий нож безошибочно сердце нашёл,
дух с дымящимся лезвием вышел.

Дым палёной щетины синеет в щелях,
дышит инеем сумрак оконца.
Кровь очнётся и вспомнит себя в именах
озарённых языческим солнцем.

Гулко цепи звенят и скрипят воротá;
чует мясо собака утробой:
дрожь истомы — волной от ушей до хвоста,
и язык, словно пламя озноба!

Ритуально хозяин сдирает нагар —
точность рук и наследственный опыт.
Из распахнутой туши — клубящийся пар
и Велеса оттаявший ропот.

Шёпот жёлтых страниц — у хозяйки слова,
ей хозяин ответствует хмуро.
Смотрит в небо из снега свиньи голова
сквозь глаза деревянного Чура.

Тёмный смысл совпадает со всей суетой.
В доме жарко натоплена печка…
Вот и мясо на крючьях висит в кладовой
и янтарная желчь над крылечком.

Свежина на столе! Тёртой редьки куржак,
млеют грузди под шапкой сметаны.
В запотевшей бутыли мерцает первак
и гремят нетерпеньем стаканы!

За здоровье хозяев, достаток, уют,
чтобы рожь не сгубили морозы!..
И старинную песню по-русски споют,
утирая украдкою слёзы…

В ЗАБРОШЕННОМ ХУТОРЕ

Погасших окон выцветшие ставни,
глухой заплот, поваленный в осот.
И — тишина, как будто слово тайны
сейчас Господь с небес произнесёт.

Покажется, что жизнь людей былая
из этих мест бесследно не ушла,
как память сокровенная, живая
здесь в тишину незримо проросла.

И ощутишь ознобно чьи-то взоры,
лишь дунет ветер, травы шевеля,
и оживут обрывки разговоров,
мельканье лиц и запахи жилья.

Здесь постоять, как заново воскреснуть
с щемящим чувством грусти и вины.
Всплакнёт ли птица над судьбой окрестной
и снова станет частью тишины…

About the author

Комментарии

Ваш отзыв